Почитать:

Айсберг Тауматы

Без оружия

В стране водяных

Второе Средиземье

Пепел бикини
Пепел бикини 2

Сокращённый пепел бикини

День Триффидов
День Триффидов 2

Звери у двери

Жук в муравейнике

Летающие кочевники

Машина желаний

Мир иной

Бататовая каша

Ковролин

Огненный цикл

Пионовый фонарь

При попытке к бегству

Саргассы в космосе

Семейные дела

Совсем как человек

Трудно быть рэбой

Старые капитаны

Хорек в мышеловке
Хорек в мышеловке 2

Христолюди

Четвертый ледниковый период

Экспедиция тяготение

Экспедиция на север

Частные предположения

Мы живем хорошо!

За стеной

Камни у моря

Тройка семёрка туз

Детская

Психтеатр

А и Б

Живые трупы

Лиола

Диктаторы и уроды

Император Иван

Старый обычай

Продавец органов

Пальто из пони

8 комедий


RSS

Три рассказа

ИХАРА САЙКАКУ

// пер. — А. Н. Стругацкий

ИЗ «ПОВЕСТЕЙ ОТ ВСЕХ КРАЕВ ЗЕМЛИ НАШЕЙ»

И БАРАБАН ЦЕЛ, И ОТВЕТЧИК НЕ В ОБИДЕ

   Чтобы заполучить назад сокровища, взятые во дворец морского дракона в бухте за мысом Фуса у берегов Сануки, Тайсёккан вызвал туда столичных музыкантов, а потом из бывших при них больших барабанов один поднесли в дар Восточному храму в Нара, другой же стал драгоценностью храма Западного.

   Какое-то время спустя этот барабан передали храму Ниси-Хонган и там на нем отбивали часы. Когда же взялись менять на нем кожу, то заглянули внутрь, и оказалось, что там меленькими знаками начертан рецепт целебного снадобья «хосинтан». Посмотришь снаружи — простое дерево, зато внутри намалевано превеликое множество святых архатов золотого и серебряного цвета. Замечательный барабан, нет другого подобного в Японии.

   А с барабаном Восточного храма получилась такая история. Его каждый год одалживали для отправления богослужений храму Кобуку. И вот однажды из Восточного храма объявили, что барабана больше не дадут. Настоятель и монахи-воины храма Кобуку стали умолять, чтобы их уважили хотя бы в этом году, барабан в конце концов получили и богослужение справили.

   Однако, когда явились из Восточного храма посыльные, барабан им не вернули, а собрались всей братией и принялись ругаться. «Сколько лет одалживали, а теперь назло нам делают! Не отдадим, лучше разобьем в щепки!» — говорили одни. «Мало им этого, сожжем у них на глазах на равнине Летучих огней!» — кричали другие. Молодые послушники и буйные духом монахи-воины ярились, голоса их гремели в кельях, не умолкая. Тогда выступил вперед престарелый монах, премудрый учитель, и сказал: «С самого утра слушаю я вас и утверждаю, что все ваши вопли и угрозы служат лишь к разорению обиталища чувств ваших. По моему же разумению, есть способ у нашего храма присвоить сей барабан в целости и сохранности». Живо соскоблили внутри барабана старинную надпись «Восточный храм» и на том же месте вывели ту же надпись «Восточный храм» свежей тушью, после чего, ни словом о том не обмолвясь, вернули барабан Восточному храму. Там обрадовались, поместили немедля в сокровищницу и порешили впредь больше не давать никому.

   Однако на следующий год перед началом богослужений опять явился к ним монах-посыльный из храма Кобуку и заявил: «По примеру прежних лет пришел я за нашим барабаном, что оставляем мы у вас на хранение», Озлившись, они посыльного избили и прогнали.

   Дело было представлено в канцелярию начальника столицы и принято к расследованию. Когда барабан осмотрели, то увидели надпись «Восточный храм» по выскобленному месту, и решение вышло такое: «Хотя это дело рук храма Кобуку, однако только по оплошности Восточного храма нельзя уже выяснить, какова была старая надпись. Барабан отныне объявляется собственностью храма Кобуку, храниться же ему надлежит, как и прежде, в Восточном храме». Говорят, что с той поры храм Кобуку брал барабан, когда ему требовалось, и колотил в него, к полному своему удовлетворению.

В ЖЕНСКИХ ПОКОЯХ ПЛОТНИЧАТЬ ЖЕНЩИНЕ

   В ящике сверло, рубанок, тушечница, угольник. Рассказывают, что жила на Итидзёкодзорибаси женщина, лицом неказистая, но не без приятности, могучего сложения и весьма искусная в плотницком ремесле.

   Вы скажете: «Столица велика, в ней и мастеров мужского пола предостаточно, зачем же нанимали женщин?» Так вот, их призывали в особняки благородных кугэ для небольших работ в женских покоях, когда не стоило затрудняться отбором и проверкой мастеров-мужчин, например, в случае надобности исправить заграждение от воров или там заменить в окне бамбуковую решетку.

   Как-то раз в конце осени за этой женщиной-плотником прислали служанок, и они проводили ее в сад, заросший алыми кленами. «Выноси сюда все из спальни госпожи, да поживее, — сказали ей. — Все шкафы и полки, не оставляй и подставок для изображений Эбису и Дайкоку». «Покои эти совершенно еще новые, — усомнилась она. — Зачем же их разорять?» — «Удивление твое понятно, — ответили ей. — Но только случилось вот что. В прошлое полнолуние наша госпожа от души предавалась здесь развлечениям до самой темноты, а затем прилегла вздремнуть. Немного спустя две камеристки по имени Мигимару и Хидаримару принялись наигрывать на кото у ее изголовья. При этих звуках все, кто был в покоях, пробудились, стали осматриваться и видят: ползет по потолку женщина о четырех руках, с черной черепашьей харей и с плоской поясницей и вроде бы направляется к госпоже. «Подайте мне мой меч!» — вскричала госпожа отчаянным голосом Ближняя служанка, которую зовут Кураноскэ, кинулась было за мечом, однако привидение в тот же миг исчезло. Придя в себя, госпожа пожаловалась, что приснился ей страшный сон и что чувствует она себя так, словно в спину ей вбили огромный гвоздь. От боли она едва разума не лишилась, и хотя на теле ее не было ни царапины, циновки под нею оказались залиты кровью. Тогда послали в Гион, что близ храма Ясака, за гадателем по имени Абэ-но Сакон. Погадавши, он объявил: «Должно быть, в этом доме где-то скрыт источник всяческих бедствий». Вот почему все без остатка надлежит здесь осмотреть. Не смущайся же и выноси».

   Она и вынесла все, так что остались одни голые стены, сняла даже акарисёдзи, но ничего необычного не обнаружилось. «Разве что здесь что-нибудь…» — произнесла она и сложила наземь груду сбитых дощечек с молитвословиями из храма Энрякудзи. Тут все увидели с удивлением, что дощечки эти шевельнулись, и принялись отдирать их одну за другой. Под седьмой сверху дощечкой оказалась ящерица ямори длиной в девять вершков, прибитая к ней гвоздем через спину, высохшая в толщину бумажного листа, но все еще живая. Ее тут же сожгли, и с тех пор в этом доме никогда ничего не случалось.

   ИЗ «ПОВЕСТЕЙ ОТ ВСЕХ КРАЕВ ЗЕМЛИ НАШЕЙ»

   Комментарии

   Переводы (первая и вторая «повести» первого свитка книги) выполнены по изданию: Нихон котэн бунгаку дзэнсю, 39, Токио, изд-во «Когакукан», 1973.

   Стр. 716….сокровища, взятые во дворец морского дракона. Согласно старинной легенде, одна из дочерей Фудзивара Каматари, отданная замуж за китайского государя Тай-цзуна, прислала для храма Кобуку (дзи) в Нара драгоценные дары (музыкальные инструменты для буддийских церемоний, камень для растирания туши и т.д.). Однако морской дракон отнял их. Тогда Каматари вошел в любовный союз с лучшей ныряльщицей-рыбачкой в Сануки (провинция на севере Сикоку), и у них родился сын. После этого он попросил ее достать украденные дары. А чтобы морской дракон ничего не заметил, Каматари велел лучшим музыкантам играть на берегу.

   Тайсёккан (канцлер) — Фудзивара Каматари (614 — 669).

   Стр. 718. Кугэ — знатные семейства.

   Эбису, Дайкоку — два из «семи богов удачи». Боги богатства и удачи. Дайкоку изображался с большим животом; в одной руке у него золотая «колотушка удачи», другой он поддерживает мешок с рисом, переброшенный за спину. Эбису — бородатый человек с большой рыбой под мышкой и удочкой на плече.

   Абэ-но Сакон. — Абэ — известный род гадателей.

   В. Санович

ИЗ «ДВАДЦАТИ РАССКАЗОВ О НЕПОЧТИТЕЛЬНЫХ ДЕТЯХ В НАШЕЙ СТРАНЕ»

ПОДСЧИТАЛИ — ПРОСЛЕЗИЛИСЬ БЫ, ДА НЕКОМУ

   У бедняков всегда растет персик. Ведь растет он быстро, и прибыток дает скорый. Не оттого ли на скудной земле Фусими, что — в краю Ямасиро, так много персиковых садов?

   Вот и теперь они в полном цвету.

   А когда-то, в далекую старину, в деревеньке Черный цвет, вблизи Фусими, цвели вишни, и даже горожане съезжались туда и сетовали, когда наступивший вечер скрывал это зрелище. Не только пьяницы, но и трезвенники провожали там чаркой уходящую весну, каждый день приезжали все новые люди, но пили-то они в тени одних и те же деревьев, а где пьют, там и льют, и хотя пролитой водки было куда меньше, чем росы, но она скопилась в подземный источник, подтекла под корни, и злосчастные вишни засохли, осталось от них одно лишь название: Черный цвет — будто по слову поэта. Что же до источника Черный цвет, то был он в тамошнем вишневом саду, и воду из него брали для чая самого князя Хидэёси. Наши времена — не то что прежние, по столичному тракту нарыли колодцев, всюду строят и строят, в свой черед и эти места пришли в упадок.

   В тех краях жил в своей ветхой хижине некто Жаровня Бунскэ. Пробавлялся он тем, что мастерил бамбуковые веники, жил кое-как, не имея одежды, чтобы прикрыть тело от вечернего ветра, греясь у костра в морозные ночи, и звали его не по имени, а по прозвищу: Жаровня.

   Сколь это ни печально, даже в канун Нового года не готовились у него праздничные лепешки, не украшался вход сосновыми ветками, под навесом для дров было хоть шаром покати, в кадке для риса ни зернышка, ничего у него не было, и оставалось ему только сокрушаться, что не может он, как все люди, делать новогодние подарки одеждой и угощаться сушеной рыбкой из Танго. И сам он, и супруга ого были уже в летах, и не видели они спасения от этой нужды. Ведь до того жалко было их положение, что дети их не наедались досыта в новогодние праздники.

   Бытие наше ненадежно, и это весьма прискорбно. Несколько лет в этой деревне выращивали так называемый ранний персик, от самой весны, когда распускались цветы на ветвях, ждали и не могли дождаться начала осени, а с появлением плодов сразу же доставляли их в столицу во фруктовые лавки на Хигураси и получали хорошую прибыль. Так сколько-то лет с легким сердцем справляли новогодние праздники, и вдруг однажды двадцать третьего числа восьмого месяца случился ураган и повыдергивал с корнем все деревья! В особенную досаду был также недород. Можно сказать, всем людям доставалось одинаково, но только семейству Бунскэ стало наконец совсем худо. От крыши его дома уцелели одни стропила, и когда зарядили осенние дожди, им всем пятерым — родителям и детям пришлось забраться в большой сундук, который каким-то чудом не успели продать, и накрыться крышкой, подперев ее по углам деревянными изголовьями, чтобы не задохнуться. Так они и сидели там на корточках, воздыхая тяжко: «Блуждаем во мраке бренного мира, и как же тосклива жизнь наша!»

   Дом был собственный, но покупателя на него не находилось, а отдавать четыре стены задаром было жалко. В очень уж невыгодном место он стоял, и Бунскэ жаловался: «Мне бы за него хоть пятьдесят, а то и тридцать грошей на водку выручить. я бы его отдал. Вот если бы стоял он на пристани Кёбаси, я бы взял за него все шесть каммэ и то бы продешевил, а так мне что здесь, что в любой другой деревне — все едино». При всем том, сетуя на долю свою, он не оставлял надежду на будущее и упрямо твердил: «Вот ужо сёгун в столицу пожалует. Дождусь, нипочем дом не брошу!»

   Было у него трое детей. Первенца-сынка звали Бунтадзаэмон, и в год, о котором идет рассказ, ему исполнилось двадцать семь. Огромный, долговязый был мужчина, с бакенбардами от рождения, со сверкающими глазами. Вечно он ухмылялся, но ликом был пострашнее, чем иной во время драки. Сложения был мощного, ему бы родителей содержать, зарабатывая хотя бы грузчиком. Но наружность у него была столь устрашающая, что деньги о добывал просто грубым вымогательством, шатаясь по игорным притонам.

   И всегда он был злодеем. Раз вечером, в свое шестнадцатое лето, он велел младшей сестренке, чтобы обмахивала его веером. Той было всего семь лет, в пальцах никакой силы, и он за то, что-де машет без усердия, ухватил ее за шею и швырнул на пол. Он грянулась о случившийся тут же жернов, обмерла, бедняжка, душа в ней затрепетала, и она в одночасье скончалась. Горю матери не было конца, она припала к мертвому телу и хотела уже покончить с собой, но тут меньшая дочка, пяти лет от роду, учуяла детским сердцем новую беду и, вцепившись с мольбой в ее рукав, горько расплакалась. Мать остановилась в нерешительности, стал думать, что будет с дитятей, а тем временем сошлись соседи и спросили, как же это случилось. «Смертный час моей дочери наступил по оплошности, — ответила она. — Горю ничем не поможешь». Поспешно устроили похороны, и дело до огласки не допустили.

   В двадцать семь лет Бунтадзаэмон спутался с чужой женой и повадился всякий вечер бегать к ней в деревню Такэда. Проведав об этом, мать стала ему говорить: «Жизнь твоя на волоске». Он же вернувшись однажды под утро домой, столь сильно ударил ее ногой, что свернул ей поясницу, и с тех пор она уже не могла ни встать, ни сесть. По счастью, к тому времени младшая дочь уже подросла и ревностно исполняла свой дочерний долг, так что было кому подать бессчастной калеке горячего чая.

   Трудиться он предоставлял отцу, сам же спал в свое удовольствие и никогда не видел цветов утренней зари. «Эх, папаша, — говаривал он небрежно. — Жизнь наша подобна росе — есть он и вдруг ее не стало». Все люди, ненавидя и презирая его, указывали на него пальцем и говорили: «Вот непокорный воле Неба!», однако сделать ничего не могли.

   Сама злая судьбина определила такие отношения между сыном и родителями, но все же пребывать под одной крышей с этаким злодеем, да еще влачить свое существование совершенно впроголодь было для них далее невозможно, ни единого дня больше не хотели они жить на этом свете, — ведь даже хвороста, чтоб вскипятить чай, не осталось в доме, и они решили наложить на себя руки, положивши головы на одно изголовье.

   Однако и тут мать с тоской подумала о своей дочери, призвала бабку-посредницу и, поведав ей все обстоятельства, попросила: «Не дай пропасть моему дитяти, устрой ее в услужение к хорошим людям из купечества». Бабка тоже прослезилась и, сказавши: «Услужу вам и процента с вас не возьму», — повела их с собой, и мать опять проливала слезы, поскольку ноги ее не держали, и пришлось нести немощную на спине.

   Девушка была умненькая, но телом мала и слаба, брать ее соглашались не на жалованье, а за харчи. «Но ведь так я только себя прокормлю, какой же в этом толк?» — говорила она, и они ни с чем возвратились домой. А там она шепнула бабке-посреднице: «Наружностью я неказиста, но ведь не только красивые служат утехой мужчинам. Не продать ли мне себя в веселый дом?» Узрев такое самоотвержение, бабка воскликнула: «Ради отца и матери хороши любые пути!» — и отвела ее в заведение на Симабара, именуемое, кажется, «Итимондзия». Там ее выслушали, выказали сочувствие и сказали: «Женщина ты не так чтобы очень, но чувства твои прекрасны и будущность обеспечена». Затем составили договор на установленный срок и уплатили вперед двадцать золотых.

   Когда она вернулась в Фусими и отдала эти деньги родителям, те печально вздохнули: «Видано ли это в свете, чтобы позволить родному дитяти продать свое тело и на эти деньги покоить свою старость!» Вздохам их вторила, воротившись, и бабка-посредница. Однако немного спустя хоть и жалели они свою дочь, но возвеселились духом и в канун Нового года возымели намерение сделать к празднику разные покупки. Узнав об этом, торговцы, по своему обычаю, принялись за дело. Из рисовой лавки притащили целый мешок, принесли свои товары продавцы мисо, соли и водки, и даже от рыбника, о котором в этом доме и думать забыли, прислали спросить, не надо ли чего. И в тот же вечер, когда они радовались и повторяли: «Вольнее денежек ничего-то на свете нету!» — старший сын Бунтадзаэмон украл все двадцать золотых и скрылся. Рассвело, наступил последний день старого года, но платить по такому злосчастью было нечем, и все покупки пришлось вернуть. Короткая радость, как сон, канула в прошлое.

   Теперь больше нечего было ждать от судьбы. Супруги потихоньку покинули дом, удалились к Шестиричному Дзидзо, этому дорожному знаку на пути в вечность, и остановились в поле неподалеку от храма Косэн Осё. Прозрели они, что крушение всех их надежд в этой жизни есть кара за то, что давным-давно, в жизни прошедшей, свершили они жестокое преступление. И, молясь о предбудущем своем существовании, они многократно повторяли имя Будды, а затем умертвили себя, откусив языки. И трупы их пожрали волки.

   Люди, ненавидя Бунтадзаэмона, говорили: «Бежал он, наверное, на восток, и перехватить его надо на заставе Встреч», — и погнались за ним, но схватить его не удалось, и они с пусты руками вернулись из Мапубары, что вблизи от Авадзу.

   Никто не знал, куда он девался, и на это дело махнули рукой, а между тем Бунтадзаэмон тайком проник в городок Сюмоку, до которого было рукой подать, лихо справил новогодние праздники, собрав множество веселых девок, и ко дню «семи трав» промотал все деньги до последнего гроша. Слухи о его непотребстве распространились по округе, он бежал в деревню Удзи. Но едва дошел он до места, где приняли кончину родители, ноги стали заплетаться, все тело свело судорогой, в глазах потемнело и он упал. И тогда снова появились волки, пожравшие трупы родителей, и всю ночь напролет грызли его, причинив ему неисчислимые страдания, а затем множество огромных волков обглодали его кости до сухожилий и выложили их у обочины дороги в виде целого скелета. Так Бунтадзаэмон после смерти своей был выставлен на позорище.

   Вот вам рассказ о беспримерном нарушителе сыновнего долга. Страшно такое преступление, и небо с неизбежностью карает за него. Будьте же почтительны к своим родителям.

   ИЗ «ДВАДЦАТИ РАССКАЗОВ О НЕПОЧТИТЕЛЬНЫХ ДЕТЯХ В НАШЕЙ СТРАНЕ»

   Комментарии

   Перевод (второго «рассказа» первого свитка книги) выполнен по изданию: Нихон котэн бунгаку дзэнсю, 39…

   Стр. 760. Фусими — место близ Киото. Там было много дворцов феодалов в конце XVI в., в частности последний замок князя Тоётоми Хидзеёи. Фусими славилось персиковыми садами.

   Деревенька Черный Цвет. — Намек на стихотворение Камоцукэ-но Минэо («Кокинсю»), написанное на смерть вельможи Фудзивара Мотоцукэ: «О когда бы у вишен // На склонах горы Фукакуса // Было доброе сердце, // Они бы хоть в эту весну // Расцвели черным цветом». Далее мысль стихотворения юмористически обыгрывается.

   Стр. 763. Шестиричный Дзидзо (см. прим. к с. 670) — спаситель от шести перерождений: в аду, в мире голодных духов, злых тварей, демонов асюра, людей, в небе. Скульптура Дзидзо о шести статях находилась в храме Дайдзэндзи.

   Косэн Осё (1633-1695) — один из патриархов дзэнской секты Обаку, выходец из Китая.

   Стр. 764. День «семи трав» — весенний праздник (седьмой день первой луны года). Семь трав — семь целебных трав, добавлявшихся в пищу.

   В. Санович

OCR — Антон А. Лапудев



Похожие публикации -
  • Сальваторе Роберт «Король Призраков»
  • УМЕР АРКАДИЙ СТРУГАЦКИЙ…
  • День фантастики: как и когда отмечается
  • НОС
  • Беседа с Борисом Натановичем Стругацким
  • Оставить комментарий