ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ

                        ВОЗВРАЩЕНИЯ

                   Художник Яна Ашмарина

c Текст. В. Рыбаков, 2000
c Оформление. Я. Ашмарина, 2000

               Все мы выросли из Быковского спецкостюма...


                Посидеть за  столом  с  нормальными хорошими
             людьми, не слышать ни о долларах, ни об акциях,
             ни о том,  что все люди скоты... Ой, когда же я
             отсюда выберусь!..

                            А. и Б. Стругацкие. "Стажеры"


   Подкатил громадный   красно-белый   автобус.  Отъезжающих
пригласили садиться.
   - Что ж, ступайте,- сказал Жилин.
   Высоченный седой старик,  утопив костистый  подбородок  в
воротнике необъятной меховой куртки, исподлобья смотрел, как
пассажиры один за другим неторопливо  поднимаются  в  салон.
Кто-то легко,  от души смеялся, кто-то размашисто жестикули-
ровал, до последней секунды не в состоянии вырваться из спо-
ра;  кто-то, азартно изогнувшись, наяривал на банджо. Пасса-
жиров было человек сто.
   - Успеем,- низким, хрипловатым голосом проворчал старик.-
Пока они все усядутся...
   Третий - уже не старый даже, а просто маленькая, сморщен-
ная,  сутулая почти до горбатости мумия, укутанная в плотный
теплый плащ и плотный теплый шлем с наушниками,- нелепо зап-
рокинув голову, озирался вокруг. У него были по-молодому жи-
вые, но совершенно несчастные глаза. Он словно прощался.
   - Ax, да пошли, Алексей,- проговорил он надтреснуто.- Что
ты Витю мучаешь? Это еще минут на пятнадцать, не меньше.
   - Я никуда не тороплюсь,  Григорий Иоганнович,-  поспешно
сказал Жилин.  Крохотное лицо мумии скривилось в иронической
гримасе: мол, говори-говори, все мы знаем, что такое чувство
такта и жалость к тем, кто одной ногой в могиле.
   Огромный и словно чугунный Алексей вынул правую  руку  из
кармана  куртки  и медленно провел ладонью по редеющим седым
волосам.
   - Пожалуй...- раздумчиво сказал он.
   - Ну, конечно,- сказал его спутник; чувствовалось, что он
с трудом сдерживает возбуждение.- Уж ехать,  так ехать.  Как
это у вас говорят? Долгие проводы - лишние слезы!
   Алексей покосился  на него своими чуть выпученными глаза-
ми, в стылой глубине которых проскользнуло едва уловимое не-
доумение.
   - У кого это - у вас? - медленно спросил он. Григорий Ио-
ганнович не ответил.  Он смотрел в небо - чистое, синее, без
единого облачка,  даже без птиц; над аэродромом их разгоняли
ультразвуковыми сиренами.  Смотрел так, будто и небо это ви-
дел в последний раз.
   Алексей выждал  несколько  мгновений,  потом повернулся к
Жилину.
   - Ладно,-  повторил он.- В конце концов,  не на век едем.
Путь, конечно, неблизкий, но, думаю, к вечеру-то уж мы обер-
немся,- шумно втянул воздух носом.- Тойво, как я понял, дело
разумеет.
   - Я,  Алексей Петрович, вас в гостинице дождусь,- ответил
Жилин.- Сниму пару номеров... вы же всяко с дороги устанете.
Отоспимся здесь, а уж утром двинем обратно.
   - Резонно,- коротко одобрил Алексей Петрович. Еще выждал.
С  каким-то сомнением покосился на Григория Иоганновича,- но
тот так и смотрел в небо,  и во взгляде его были тоска и не-
договоренность.- Пошли. До свидания, бортмеханик.
   - До свидания,- ответил Жилин и неловко шевельнулся,  го-
товясь  к  прощальному рукопожатию;  но Алексей Петрович уже
снова упрятал обе руки в-глубокие карманы куртки, а Григорий
Иоганнович  тяжело  опирался обеими руками на трость.  Тогда
Жилин просто улыбнулся.- Спокойной плазмы.
   - Не на век уезжаем,- упрямо повторил Алексей Петрович.
   Жилин не трогался с места, пока они шли к автобусу - один
неторопливо и громоздко вышагивал медленным,  грузным, вечно
угрюмым Големом; другой семенил рядом, заметно прихрамывая и
далеко выбрасывая вперед свою замечательную трость,  к кото-
рой за все эти годы так и не смог привыкнуть.  Друзья, думал
Жилин.  Какие  друзья.  Сколько  лет,  сколько мегаметров...
сколько потерь и эпох - а они все друзья.  Даже завидно.  Он
досмотрел,  как  Алексей  Петрович  помогает своему спутнику
вскарабкаться по низким,  широким ступеням; на ум в миллион-
ный  раз  непроизвольно пришло знаменитое "Быков есть Быков.
Всех немощных на своих плечах" (Юрковского  нет  так  давно,
что  уже почти не больно его вспоминать - а фраза не старит-
ся, и даже мальки с первых курсов, поймав ее невесть откуда,
чуть  стоит кому из них отличиться,  хлопают героя по спине:
Быков есть Быков!..).  Потом пологий трап беззвучно,  как во
сне, утянулся внутрь; плавно сомкнулись створки широких, как
триумфальные арки,  дверей автобуса - и автобус вздрогнул  и
покатил, широкими протекторами расплескивая воду из рябых от
ветра луж.  Тогда Жилин повернулся и пошел к  правому  крылу
аэропорта, где располагалась гостиница.
   Автобус набирал ход. Быков неподвижно, невозмутимо сидел,
глядя  пустыми глазами в пространство и уложив на спинку ни-
кем не занятого переднего  сиденья  испещренные  старческими
веснушками ладони,  тяжелые и крупные,  как весла.  Григорий
Иоганнович то и дело оглядывался на летящую в прошлое граци-
озную  игрушку аэропорта,  сверкающую ситаллопластом;  потом
автобус чуть повернул,  и ее заслонили пушистые,  как  клубы
светло-зеленого  дыма,  элегантные  криптомерии и величавые,
огромные свечи разлапистых лузитанских  кипарисов.  Невесомо
взмыв на развязке трасс, автобус перемахнул через широченную
грузовую автостраду,  по которой, с нечеловеческой точностью
блюдя интервалы,  двигалась бесконечная вереница большегруз-
ных атомокаров-автоматов. Молнией стрельнул за окнами дорож-
ный указатель,  информация  с которого давно уже высветилась
на репитерах подлокотников: "Желтая Фабрика - 6 км. Пулковс-
кая обсерватория - 11 км. Шушары - 15 км". Только после это-
го Григорий Иоганнович успокоился;  он откинулся  на  спинку
сиденья,  запрокинул голову и закрыл глаза, будто решил под-
ремать.  Красиво загорелый беловолосый молодой водитель,  на
миг  обернувшись в своей прозрачной кабине,  сверкнул Быкову
улыбкой,  но взгляд его был вопросительным, чуть тревожным -
Быков в ответ едва заметно кивнул:  дескать,  все в порядке,
жарь дальше. Водитель отвернулся.
   Кругом кто читал, кто разговаривал, кто смеялся или пел -
и в уютной, стремительно несущейся по шоссе тишине, нарушае-
мой  лишь  посвистом  встречного воздуха за окнами,  обрывки
фраз и куплетов доносились отчетливо и открыто;  люди разго-
варивали,  чуть  понижая голоса лишь с тем,  чтобы не мешать
соседям,  но совсем не стараясь,  чтобы их никто не  слышал.
Как обычно. Как везде. Как всегда.
   - ...аппаратура у нас регистрирует квази-нуль  поле.  По-
нял?  Счетчик  Юнга дает минимум...  Можно пренебречь.  Поля
ульмотронов перекрываются так,  что резонирующая поверхность
лежит в фокальной гиперплоскости точнехонько...
   - ...поставить своими силами не удастся.  У нас нет Отел-
ло.  Если говорить откровенно,  идея ставить Шекспира предс-
тавляется мне абсурдной.  Не думаю,  чтобы мы оказались спо-
собны на новую интерпретацию, а ждать, пока...
   И банджо где-то в глубине салона.  И незатейливое трехго-
лосье,  не по нервам и не по черепу - но легко,  как бы неб-
режно,  зато буквально заходясь от ничем не омраченного и не
подстегнутого никакими допингами молодого задора:

            ...Когда цветут луга весны
            И трель выводит дрозд,
            Мы, честной радости полны,
            Бродя с утра до звезд...

   - ...ты что, не слышал? Это же изумительная новость! Бул-
лит раскодировал этот ген!  Нет, ты не крути носом, а просто
вот немедленно возьми бумагу и пиши. Шесть... Одиннадцать...
Одиннадцать, говорю!
   - ...небольшой голубой коттеджик буквально на берегу. Там
очень  свежий  воздух,  превосходное солнце и прямо напротив
веранды - прекрасно сохранившаяся  византийская  базилика  и
одна из башен крепости, башня Астагвера называется, по имени
консула, при котором ее строили. Я никогда не любила столицу
и не понимала, зачем ее...
   И вдруг заплакавшее банджо.  Без надрыва,  без надсада  -
лишь очень спокойная и совершенно безнадежная печаль:

           ...Ты, не склоняя головы,
           Смотрела в прорезь синевы
           И продолжала путь.

   После Желтой  Фабрики  автобус  опустел едва не на треть.
Аллея сверкающих упругими кронами тропических экзотов, неве-
роятными ухищрениями ботаников выращенных в окаянном ленинг-
радском климате, оборвалась. По сторонам потянулись гнущиеся
на ветру, теряющие листву березы и осины, за которыми угады-
вались унылые,  заболоченные угодья. И погода нахохлилась, а
вскоре и прохудилась;  снаружи потемнело, спрятались и солн-
це, и прорези синевы, и по окнам побежали почти горизонталь-
ные струйки сорвавшегося с ватно-серого неба осеннего дождя.
Водитель снова обер-.  нулся вопросительно - и  снова  Быков
ему кивнул:  все нормально.  Дорога сузилась. Теперь автобус
то и дело подбрасывало на неровностях и выбоинах никудышного
покрытия, и водитель уже не разгонялся, как прежде - тем бо-
лее, остановки шли одна за другой. Музыкант с друзьями сошли
у обсерватории.  Автобус скучнел,  затихал и терял людей все
быстрее; зато очнувшийся радиоприемник в кабине водителя за-
голосил, нетрезво и злобно надсаживаясь:

          ...Этой ночью разразилась гроза!
          И сорвались у их тормоза!
          И сплетались усы и коса!
          И еще кое-где волоса!

   К тому времени, как из серой мути вдали проступил великий
город и потянулся навстречу автобусу щупальцами своих недав-
них,  но уже облупленных новостроек, а мимо, ревя раздолбан-
ным  мотором  и чадя перегаром нечистого топлива,  натужно и
нагло,  через сплошную осевую,  продавился на обгоне  первый
"КамАЗ",- в салоне остались только два пассажира.
   Они так и промолчали всю дорогу. Григорий Иоганнович, ка-
залось,  дремал;  на поворотах голова его расслабленно мота-
лась на спинке сиденья.  Быков сидел,  словно  Будда,  глядя
вперед неподвижными, бесстрастными глазами.
   В радиоприемнике с оглушительным дребезгом то ли  гитары,
то ли какие-то местные синтезаторы снова принялись перекаты-
вать и перебрасывать друг другу щербатые,  крошащиеся звуки,
и очередной Орфей с наркотическим восторгом и нарочитой нев-
нятностью заблеял, с трудом попадая в ноту:

              Без руля и без ветрил
              Нанесло на нас педрил!

   - Смешно,- сказал водитель.
   - Славный мир,- вдруг произнес  Григорий  Иоганнович,  не
открывая глаз.- Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинако-
во.
   - Тойво,- проговорил Быков,- будь человеком, погаси это.
   Водитель, улыбаясь, коснулся выключателя, и стало тихо.
   - Я думал,  чтоб вы не скучали,- извиняющимся голосом, но
как-то снисходительно проговорил он.
   - Спасибо,- невозмутимо ответил Быков.
   - Ну, вот,- сказал Тойво,- уже стамеска. Подъезжаем.
   Автобус, неторопливо  прокрутившись  по  площади  Победы,
вписался в плотный  поток  машин,  затрудненно  сглатываемый
гортанью Московского проспекта.
   - Будто и впрямь из аэропорта едем,-  проговорил  Тойво.-
Обычные  авиапассажиры  рейса Мирза-Чарле - СанктПетербург,-
он засмеялся и,  коротко обернувшись,  сверкнул на  стариков
своей  легкой  улыбкой.- Вдумайтесь в икебану этих названий:
Мирза-Чарле - Санкт-Петербург!
   Они вдумались. Во всяком случае, помолчали.
   - Стивенсон-заде! - возгласил Тойво.
   - Эфраимсон ибн Хоттаб,- ответил Быков.- Холдинговая ком-
пания "Ленинец". Свердловская область и ее столица Екатерин-
бург.  Все шутят одинаково.  Хватит одинаково шутить, добрый
юберменьш. И так на душе погано.
   - Да что вы, дядя Леша,- раскатами провинциального траги-
ка воскликнул Тойво,- да не надо!  Да честное слово, все об-
разуется! Из надзвездных селений, знаете ли, виднее!
   - Может, и образуется раньше или позже, да жизнь-то у лю-
дей короткая, мальчик. Особенно у здешних. Оно все образо...
зо-вы-вается, об-ра-зо-вы-вается, да вот до-об-ра-зоваться,-
это слово никак не давалось ему,  но он упрямо повторил его,
выговаривая по слогам,- не может. А жизни - раз и нет. Два -
и  еще  поколения нет.  Три...  Четыре...  Четырех поколений
уже...- он замолчал, не закончив фразы, и лишь бугры могучих
скул заходили под дряблой кожей.
   Автобус остановился перед светофором, в толчее других ма-
шин.  Григорий  Иоганнович  открыл наконец глаза и посмотрел
наружу.
   - Сколько...  -  пробормотал  он.- И все разные...  Зачем
столько разных?  - прищурился,  всматриваясь.- "Вольво",-  с
каким-то детским недоумением прочитал он.- "Па...  паджеро".
Между прочим,  слово похоже на испанское, а если по-испански
читать,  должно получиться "Пахеро". Это как дон Жуан, кото-
рый на самом деле Хуан.  Целая тачка,  полная теми, кому все
пахеро! - и он надтреснуто, чуть истерично засмеялся.
   Зажегся желтый глаз впереди,  и лавина фырчащего, мокрого
от дождя металла и стекла,  не дожидаясь зеленого,  повалила
вперед, тесня и подрезая соседей.
   - Знаешь.  Алексей,-  проговорил Григорий Иоганнович нег-
ромко. Быков чуть повернулся к нему, но он опять уже откинул
голову на спинку и прикрыл глаза своими истонченными,  будто
птичьими веками.- Последнее время я часто вспоминаю... Когда
я  проводил  вас  в  тот проклятый рейс...  спецрейс семнад-
цать... я встретил Машу. В последний раз встретил, больше мы
не виделись.  Мы тогда поспорили слегка... о широте мысли. И
теперь я понимаю,  что оба были тогда в равной степени  пра-
вы... и в равной неправы.
   Опять светофор, и опять красный. Дождь барабанил снаружи,
и каждая капелька,  ползущая по стеклу, остро мерцала багро-
вым.  Нетерпеливо урчали и дребезжали машины,  чадя и  мокро
блестя в сгустившихся сумерках; из высоко вознесенного сало-
на они казались сплошной коростой из панцирей выброшенных на
песок черепах.
   - Она сказала,  что все мы ограниченные люди,  потому что
не способны спросить себя:  а зачем?  А я сказал,  что правы
лишь те, кто не задает себе этого вопроса. Ты пьешь холодную
воду в жаркий день и не спрашиваешь - "зачем?", сказал я. Ты
просто пьешь, и тебе хорошо.
   Автобус тронулся.
   - Но тело - не душа,  вот в чем штука. Биологическая пот-
ребность имеет простую и ясную, конкретную цель: поддержание
жизнедеятельности тела. А вот какая цель у жизнедеятельности
души?  Своей аналогией я лишь уравнял работу разума с живот-
ным метаболизмом.  Но человек тем и отличается от животного,
что может ставить себе цели более высокие,  чем съесть,  вы-
пить,  совокупиться...  А ответить на вопрос "зачем?" можно,
лишь  имея в виду некую высшую цель...  высший смысл.  Я был
молодой дурак. В пятьдесят два года, уже со всеми своими че-
тырьмя лучевыми ударами,  уже стоя на этой клюке - я был мо-
лодой дурак,  Алексей...  Этот вопрос раньше или позже  тебя
настигает.  Нельзя  задавать его слишком рано - ответы будут
не твоими,  вычитанными в книжках...  пусть в очень  хороших
книжках - все равно. Но нельзя и слишком медлить, потому что
можешь не успеть ответить.  Можно досконально изучить аморф-
ное поле Урана,  можно построить прямоточный фотонный двига-
тель... для чего?
   - Ибо  какая  польза человеку,- медленно прогудел Быков,-
если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?
   Григорий Иоганнович даже глаза приоткрыл, недоверчиво по-
косившись на Быкова. Странно было слышать такое от человека,
который  на протяжении множества лет читал,  казалось,  лишь
всевозможные руководства  по  эксплуатации,  наставления  да
технические паспорта.
   - Мы своим душам не вредили,- сказал  Быков  и  осторожно
положил чугунную, горячую, как из домны ладонь на острое ко-
лено друга.- Цель - люди, Иоганыч. Все остается людям.
   - Да,  мы так когда-то думали.  Но люди-то разные, и цели
себе ставят разные! И в разных целях будут использовать все,
что ты им оставишь...  Положа руку на сердце,  Алеша... ведь
на самом деле ты трудишься лишь для тех,  чьи цели совпадают
с твоими, про остальных в лучшем случае не думая... а в худ-
шем - думая,  что их всех  надо  как-то...  перевоспитать...
глаза им открыть,  что ли... Ведь правда? И я тоже, и все...
иначе человек не умеет!
   Автобус легко  отвернул влево - пассажиров одинаково кач-
нуло на сиденьях; нечувствительно пересек встречную полосу и
вкрадчиво,  будто  высматривая место для ночлега,  покатил в
сторону от проспекта.
   - В свое время в Гоби,- неспешно проговорил Быков,  глядя
в дождливую мглу впереди и словно бы ни к  кому  не  обраща-
ясь,-  много довелось работать с китайскими товарищами.  Так
меня еще тогда поразило:  "товарищ" по-китайски - "тунчжи" и
дословно  это значит что-то вроде "единочаятель".  Не едино-
мышленник даже - а тот,  с кем мы хотим одного  и  того  же.
Здорово, правда?
   - Ну, вот видишь! Значит, первый ответ на вопрос "зачем?"
будет: для своих единочаятелей. А уж когда найдешь их, тогда
вместе с ними можно попытаться дать еще более  общий  ответ.
Найти еще более высокую цель...
   - Не знаю... - раздумчиво прогудел Быков.- По-моему, нао-
борот.  Ты работай,  а тунчжи сами найдутся. А если начать с
того,  что собрать толпу на идейной какой-нибудь основе, ог-
лянуться  не  успеешь,  как эти партайгеноссе станут бандой,
навязывающей свои чаяния всем, до кого могут дотянуться.
   - Приехали,- подал голос Тойво,  и громада автобуса оста-
новилась с неожиданной легкостью,  будто закон инерции о ней
забыл.- Значит,  дядя Леша, дело такое. Там внизу домофон, и
еще на этажах решетки...  Это я все сейчас открою, вы подни-
майтесь  и  звоните прямо в квартиру.  А я уж,- в его голосе
появились виноватые нотки,- не буду вас дожидаться,  вернусь
к себе.
   - Конечно, возвращайся,- сказал Быков.- Что тебе тут.
   - Вы,  когда  закончите,  просто  кликните кого-нибудь из
нас. Этак в глубине души, как сегодня.
   - Услышите? - чуть усмехнулся Быков.
   - Н-ну,  наверное...- без уверенности протянул Тойво. По-
том спохватился.- Да конечно, услышит кто-нибудь. Я же услы-
шал! И доставим обратно в целости-сохранности.
   - Договорились,- сказал Быков, и в кабине водителя никого
не стало.
   Быков грузно  выпростался  из кресла в проход - в широких
недрах салона ему все равно было узковато  -  и  выпрямился.
Григорий  Иоганнович  сидел неподвижно,  по-прежнему прикрыв
глаза, но чувствовалось: он напряжен, как струна.
   - Идем,- сказал Быков негромко.
   - Я не пойду,  Алексей,- еще тише ответил Григорий Иоган-
нович.
   - Как это? - не понял Быков.
   - Я не уверен, что мне есть, что сказать там.
   - Погоди... Вместе же собирались!
   - Я передумал.
   Он замолчал.  Быков, сопя, нависая над ним мохнатым и су-
ровым айсбергом, выждал несколько мгновений. Потом смирился.
   - Хорошо,- проговорил он  с  какой-то  запредельной  мяг-
костью.- Хорошо,  Иоганыч. Подожди меня тут, я скоро. Только
под дождь, пожалуйста, не выходи.
   Эта мягкость,  почти - нежность,  никак не вязалась с его
обликом. И потому казалась еще более невероятной, чем цитата
из Марка.
   Григорий Иоганнович сказал рвущимся голосом:
   - И вообще я не вернусь.
   Быков медленно втиснулся обратно в кресло,  из которого с
таким трудом выбрался минуту назад.
   - Да что с тобой, дружище? - едва слышно проговорил он.
   Григорий Иоганнович резко повернулся к нему,  и глаза его
наконец открылись - широко и болезненно, словно от внезапно-
го ожога хлыстом.
   - Мне стыдно жить в выдуманном мире!  - фальцетом крикнул
он.- Понимаешь,  Алеша?  Стыдно! Не могу! Я - настоящий! Я -
здесь...- у него не хватило легких на  крик.  Захлебнувшись,
он  попытался перевести дух - и тогда уже понял,  что больше
ему нечего сказать, все сказано.
   Быков медленно,  страшно  побагровел,  наливаясь венозной
кровью. Какое-то короткое время он пытался сдержаться, а по-
том и его прорвало. Огромный чугунный кулак с треском ударил
в спинку переднего сиденья.
   - Ты что же,  воображаешь, будто этот мир не выдуман?! Да
это же морок,  морок!! Нашел реальность! Если бы не подпитка
валютой и трепотней извне, он двух лет бы не простоял! И де-
сятка лет он все равно не простоит!  Голову на отсечение даю
- не простоит десяти лет! Двух пятилеток!!
   Григорий Иоганнович молча смотрел Быкову в лицо и  часто,
с  каким-то горловым треском дышал.  Словно в гортани у него
ктото ритмично рвал бумагу.  Потом птичьи пленочки век вновь
стали опускаться ему на глаза.
   - Видно,  раз уж начали,  надо этот вариант теперь докру-
тить до конца, чтобы окончательно отбить от него охоту,- ти-
хо сказал Быков.- Как  в  семидесятых-восьмидесятых  больше-
вистский  вариант до полного износа докрутили,  так что всех
уже рвать начало от слова "коммунизм"...  Может,  и  впрямь:
претерпевый до конца, той спасен будет?
   Григорий Иоганнович молчал.
   - Опомнись,  Гриша.  Естественных  миров  у человека нет.
Именно потому,  что человек - не животное.  Язык -  выдумка.
Письменность - выдумка.  Законы - выдумка.  Тексты Библии, и
Вед, и Луньюя, и Корана поначалу возникали у когото в мозгу,
а потом из них вырастали целые цивилизации. Конечно, они от-
личались от тех идеальных  образов,  которые  описывались  в
текстах. Но еще больше они отличались от той реальности, что
была до них.  И - в лучшую сторону,  Гриша, всегда в лучшую!
Чем мир человечнее - тем более он выдуман,  а чем он естест-
веннее - тем бесчеловечнее...  Миров много.  Все  миры  люди
сначала  выдумывают,  а  уж потом одна из выдумок становится
реальностью смотря по тому,  сколько народу хочет именно ее,
а не чего-то еще. Этого мира в некий момент захотели слишком
многие.  Кто из корысти, кто от усталости, кто от злости или
разочарования...  Да что греха таить, на этот мир просто от-
валили больше денег.  И не так уж трудно понять,  кто.  Кому
выгодно.  Интеллигентные  люди  об этом говорить стесняются,
они же на общечеловеческих ценностях воспитаны,  в европейс-
кий дом хотят...  но фразу "Бойтесь данайцев,  дары принося-
щих" - не Ампилов здешний придумал. И еще за много десятиле-
тий до красно-коричневых было сказано:  у России друзей нет,
да и союзников всего два: ее армия и ее флот... Но, Гриша...
это же не причина...
   И Быков умолк. Ему тоже больше нечего было сказать.
   - Я не вернусь, Алексей,-проговорил Григорий Иоганнович.-
И не уговаривай, и не заставляй.- Запнулся.- В кон...- у не-
го перехватило горло.- В конце концов...  тут... Тут у нас -
независимость.
   Он выдавил это, сам стыдясь,- словно вынужденную скабрез-
ность.
   Быков медленно отвернулся.  Растопырив локти, упер руки в
колени и сгорбился.
   - Ах, вот оно что,- глухо пробормотал он.
   Потом глянул на друга исподлобья и чуть улыбнулся.
   - Ну кому ты там такой нужен?
   - На Родине человек всегда нужен,- сказал Григорий Иоган-
нович.- Любой.
   - Не много у тебя найдется в здешней  Латвии  единочаяте-
лей.
   - А я верю...
   - Верю! Снова квазирелигия! Значит, вопрос "зачем?" - это
вопрос не цели, а веры, так получается, Григорий Иоганнович?
   Тот молчал.  Откинулся  на  спинку сиденья и закрыл глаза
совсем.  И лишь тогда сказал,  опять словно стесняясь  своих
слов:
   - Ты же вот...  сам...  проговорился сейчас... связываешь
человечный вариант именно с твоей страной.
   - Нашей,- непроизвольно поправил Быков.
   - Твоей.  И не спрашиваешь,  религия это, или знание, или
просто очень хочется так...
   Быков невесело усмехнулся.
   - Кому ж еще строить  светлое  будущее.  Все  кругом  уже
построили либо сытое настоящее,  либо шариатский или еще ка-
кой-нибудь достойный орднунг...  Места  расхватаны  согласно
купленным билетам.. Кроме как нам - некому.
   Усмешка тяжело сползла с его лица.
   - Я  бы  и  рад с тобой вместе,  да ты же вот сам уходить
собрался...
   Григорий Иоганнович  не  ответил.  Сидел,  откинувшись  в
кресле и закрыв глаза,- и было понятно, что решил он намерт-
во.
   Тогда Быков вновь поднялся.
   - Я пойду,- сказал он убеждающе,- а ты меня дождись.  Ус-
покоимся оба... и обсудим еще разок. Ты меня... обескуражил.
Даже не знаю,  как я теперь...  у него... ладно. Как-нибудь.
Только ты меня дождись.  Я очень обижусь, Гриша, если приду,
а тебя - нет.
   Григорий Иоганнович не ответил. Быков потоптался грузно и
неловко,  а потом повернулся и, с шуршанием задевая рукавами
за спинки кресел,  косолапя, пошел к выходу. Уныло и нескон-
чаемо урчал на крыше мелкий,  серый дождь.  Дождь,  которого
было очень много и который явно никуда не торопился.
   Под козырьком  у парадной подпирали стену,  не решаясь ни
выйти мокнуть,  ни вернуться домой под взрослый надзор,  два
малька  лет  семи;  один прикинут был пофирменней,  другой -
поплоше. Быков замедлил шаги, прислушиваясь к их беседе - он
любил слушать мальков,  у них так причудливо и емко мешались
фантазии и факты, что всегда теплело на душе. Но тут он сра-
зу пожалел,  что прислушался.  "У нас "ауди"",- небрежно ин-
формировал фирменный,  а другой отвечал уныло,  сам сознавая
свою неполноценность:  "А у нас "жигуль"".- ""Жигуль" - гов-
но,- констатировал фирменный со знанием дела и не  без  удо-
вольствия,  явно вынося не первый и не последний свой приго-
вор.- Все русское - говно".
   Добились своего ясноглазые борцы, угрюмо думал Быков, по-
ка лифт натужно и тягуче возносился сквозь  этажи.  Впрочем,
они  не  того добивались...  хотя некоторые наверняка именно
того,  и ничего иного.  На что может рассчитывать страна,  в
которой дети уже с молоком матери впитали убеждение, что жи-
вут в самом плохом, самом нелепом и уродливом краю! Им, если
не смываться за кордон,  только две дороги - тем, кто поспо-
койнее да попройдошливее, в предатели-продаватели: а ну, на-
летай с предоплатой,  кому еще ломтик страны,  где меня уго-
раздило родиться с умом и талантом!  А тем, кто поистеричнее
- в умоисступленные крушители всего и вся, что отличается от
взаправдашних - что греха таить - уродств, объявленных в по-
рядке подсознательной психологической защиты идеалами.
   И вот потом и те,  и другие становятся, скажем, депутата-
ми, встречаются в Думе и начинают долго и витиевато дискути-
ровать перед телекамерами о целях и  методах  реформирования
России...
   В небольшой квартире тенькнул короткий звонок.
   Сидевший перед  компьютером  хозяин  досадливо  шевельнул
плечом.  Он очень не любил отрываться от  работы  неизвестно
зачем,  как правило,  по пустякам,- а сейчас он работал.  Он
терпеть не мог незваных гостей,  а сейчас никого званого  не
ждал.
   Шкодливо вскинулась мысль вообще не подходить к двери. Но
показалось невежливо.  Да и тот факт,  что позвонили прямо с
лестницы,  требовал объяснения.  Хозяин встал и,  пошаркивая
шлепанцами,  неспешно двинулся в коридор.  Замок скрежетнул,
как всегда,  потом лязгнул,  как всегда - и дверь  распахну-
лась.
   Хозяин перестал дышать,  и сердце его неприятно,  как  на
чересчур раскачавшихся качелях,  сорвалось вниз. На какое-то
мгновение хозяину почудилось,  что к нему пришел и, как ни в
чем ни бывало,  стоит сейчас в лестничной полутьме его умер-
ший несколько лет назад старший брат.
   А потом  хозяин узнал гостя,  и сердце его опять провали-
лось.
   Они не виделись без малого лет сорок.  И,  сказать по со-
вести,  хозяин предпочел бы вообще с ним уже не встречаться.
Непроизвольно  он  шагнул  вперед - перекрывая дверь,  чтобы
гость не вошел.
   - Здравствуйте...  - проговорил Быков скованно.- Извините
за вторжение. Предупредить о приезде я, понимаете, не мог.
   - Понимаю,- ответил хозяин, овладевая собой. И уже вполне
спокойно проговорил: - Но и вы меня простите. Зайти я вас не
приглашаю.  У меня сейчас Сорокин,  Витицкий...  Может полу-
читься неловко.
   Быков шевельнул коричневой кожей лба.
   - Разумеется,- прогудел он после  отчетливой  паузы.-  Я,
собственно,  так и думал.  Я всего на несколько слов.  Прос-
то... знаете... Хотел вас поблагодарить. За все.
   Он умолк. Хозяин снова растерялся. Он ожидал иного - хотя
не смог бы сказать, чего именно. Чего-то более... насилующе-
го.  Этот человек уже одним лишь своим возвращением из прош-
лого был способен его,  нынешнего - исказить. Во всяком слу-
чае, такое опасение мелькнуло.
   Теперь за него было как-то совестно перед гостем.
   - И чтобы это сказать, вы тащились в такую даль?
   - Ну,  не так уж это и далеко.  Просто надо дорогу знать.
Да и... простите, но разве есть что-то более важное, чем ус-
петь сказать "спасибо" человеку, которому благодарен?
   - Возможно... - с сомнением протянул хозяин.
   - Мы прожили мощную,  полную жизнь. Настоящую. Такую, ка-
кая и присниться не может всем,  кто тут...  хлебает пиво из
горлышек в вагонах метро или с улюлюканьем пугает старух  на
перекрестках,  раскатывая в...  в пахеро. А дети наши... они
вообще живут среди звезд.  Благодаря вам. Вот... собственно,
и...  - Быков беспомощно повел рукой. Потоптался.- Мне каза-
лось,  что вам будет приятно это узнать...  нет,  не то  что
приятно...  Важно.  Что вам легче станет,  если... вы будете
это знать. Нам там это важно - чтобы вам стало легче.
   Быков готов был к тому,  что в этот решительный миг может
оказаться косноязычным,- но никак не  ожидал,  что  окажется
косноязычным  настолько.  И  теперь он ничего не мог с собой
поделать,  и ничего уже было не поправить.  А в неподвижном,
затемненном автобусе, рокочущем под дождем, как пустой бара-
бан,- сидел,  прикрыв глаза,  Иоганыч,  и надо  было  скорее
возвращаться. Все оказалось ужасно. И, пожалуй, глупо. Бесс-
мысленно.
   - И  не  обращайте  вы внимания на нынешних изысканных...
кто от большого ума ставит теперь все с ног на голову в  де-
мократическом... ключе. Как когда-то коммуняки здешние с ног
на голову ставили. У всех свои тараканы. Помню, в "Знамени",
что ли... В общем, в каком-то из прославленных рупоров ново-
го мышления,  в аванпосте  демократизации.  Сюва...  Васю...
дю...  тьфу!  Вылетело  вдруг,-  виновато и как-то по детски
сказал он.- Дескать,  гуманизма у вас не хватает, потому что
вас не интересуют маленькие люди и их проблемы, а только ге-
рои да борцы.  Дескать,  страшно за детей, у которых в руках
ваши  книжки,  потому что они вырастут недобрыми и с тотали-
тарным сознанием,  будут уважать лишь силу и напор. Надо по-
лагать,-  Быков скривился,- теперь,  когда в руках у тех де-
тей,  которые вообще хоть что-то еще читают, видны лишь пол-
ные кровищи мордобойники про сильных духом бандитов и жалких
продажных ментов...  когда на вопрос,  кем ты хочешь  стать,
дети отвечают уже не космонавтом или учительницей,  а килле-
ром или проституткой...  души просвещенных критиков успокои-
лись.
   С протяжным завыванием и лязгом проехал  наверх  лифт,  и
Быков помолчал,  пережидая шум и собираясь с мыслями. Мыслей
было много, а вот слов - раз-два и обчелся. Но выхода не бы-
ло.
   Мысль изреченная есть ложь,  это так - но мысль не  изре-
ченная есть онанизм...
   - И не обращайте вы внимания на теперешний вал переверты-
шей...  антиинтерпретаций.  На  тех,  кто  иных  миров уже и
представить не может - а потому тщится доказать, что их нет,
иныхто, и никогда не было, и никогда не будет, и быть не мо-
жет...  есть только этот,  всегда и навсегда,  и все, что от
него отличается - просто обман, подлая маскировка.
   Его передернуло.
   - И  нас  пытается за уши,  за ноги втащить сюда и разма-
зать.  Ну,  вроде  как...  Массачусетская  машина  захватила
власть над миром, запудрила всем мозги и учинила галактичес-
кий Гулаг... Или что учителя в наших школах - помесь блокфю-
реров из концлагерей и ротных то ли особистов,  то ли полит-
руков.  Или что нашим ураном с Голконды злые коммунисты раз-
бомбили бедную беззащитную Америку.  Больше об Америке и по-
заботиться некому - одни российские борцы  с  тоталитаризмом
ее  от  России  оберегают!  Помните,  у  Брэдбери рассказ...
"Улыбка",  кажется. Стоит после всемирной катастрофы грязная
голодная  толпа  и ждет своей очереди плюнуть на Монну Лизу.
Мол,  ты,  такая красивая,  нас ни от чего не спасла, а сама
такая же красивая и осталась - значит, ты и виновата! Вот...
похоже, правда?
   - Есть разница,- не выдержал хозяин.- Прототип-то сущест-
вовал реально!
   - Да откуда вы знаете? - с инстинктивной стремительностью
парировал Быков, не успев застесняться резкости своего отве-
та.- Да откуда вы знаете,  какая она была, даже если - была?
Я уж не говорю,  кстати, про версии вроде того, что Леонардо
писал Джоконду с себя... Хорошо, иначе. Хочется кому-то пла-
вать,  как дельфин,- а не дано.  Ни моря вокруг,  ни у  себя
плавников. Обидно! Как замечательно дельфин плавает-то, да в
какой красоте! Значит, кинуть в выгребную яму дельфина, дож-
даться, когда издохнет, продемонстрировать народу труп и за-
аплодировать: ну вот, мы и доказали, что такие чистые и кра-
сивые животные,  как дельфины,  нежизнеспособны! То ли 'дело
черви!  Им в дерьме - хоть бы что! Дельфины - обман, черви -
правда!  Избавляйтесь от иллюзий,  господа! Равнение на чер-
вей!!
   Быков запнулся,  окончательно потеряв нить.  Ему внезапно
пришло в голову,  что столь длинных речей,  да еще на  столь
отвлеченные темы, он до сих пор не держал никогда.
   И больше никогда не станет.  Потому что - он не  смог  бы
ответить,  откуда он это знает,  но знал он доподлинно - вся
эта речь оказалась совершенно не нужна.  От первого до  пос-
леднего слова. Я для себя говорю, понял он, не для него.
   Пауза затянулась.
   - Я пойду,- безжизненно сказал он.- Извините.  Пора возв-
ращаться.
   Он повернулся и,  сутулясь, слегка вразвалку пошел к лиф-
ту. Нажал кнопку вызова. Рука хозяина дернулась было к запо-
рам лестничной решетки - и тут же упала обратно.  Показалось
бестактным запираться так уж сразу,  пока этот  человек  еще
здесь.  Все-таки когда-то - пусть сорок лет назад - они были
почти единомышленниками.  Если бы хозяин слышал  разговор  в
автобусе, он обязательно подумал бы: единочаятелями. Мыслили
они,  конечно, по-разному. Но чаяли - одного и того же. Тог-
да.
   Лифт тягуче сполз с поднебесья и,  звонко щелкнув, впеча-
тался в этаж. Быков открыл лязгнувшую дверь. Держась за нас-
тывший металл рукоятки, оглянулся на хозяина и повторил:
   - Извините.
   Совсем стемнело,  и дождь сыпал,  как из ведра -  пронзи-
тельный  и злой.  Подняв воротник куртки,  Быков почти бегом
пересек двор и вскочил в автобус. Встряхнулся и сам себе на-
помнил мокрого старого пса.
   В кабине оглушительно грохотала африканскими ритмами сте-
реотехника, и за рулем сидел его сын.
   - Привет, па,- сразу делая звук тише, сказал он.
   - Ого,- проговорил Быков растерянно.  Кого угодно он ожи-
дал, но не Гришку. Сын давненько не показывался. Они обменя-
лись рукопожатием.
   - Как ма?
   - Нормально.  Прихварывает  немножко...  цветочки полива-
ет...- Быков,  сердито насупившись,  глянул на  сына  испод-
лобья.- Или ты всерьез?
   - Всерьез,  конечно,- без особого энтузиазма сказал  Гри-
ша.- А вообще ладно,  можешь в подробностях не рассказывать.
Я, наверное, загляну на днях...
   - Понятно.
   - Да нет, правда загляну.
   - Верю. Верю-верю всякому зверю...
   - А тебе,  ежу - погожу!  - со смехом подхватил Гриша. Но
Быкову было не до смеха. Отчетливо ощущая холодок нехорошего
предчувствия, он озирался; салон был пуст.
   - А где Иоганыч? - спросил он.
   Гриша перестал улыбаться. Отвернулся.
   - Ушел.
   - Давно?
   - Минут пять назад.
   Быков сделал суетливое движение к двери, но Гриша стреми-
тельно встал, загораживая ему дорогу.
   - Не надо,  па.  Не надо.  Я тут тоже все локти  искусал,
но... сижу. Его выбор.
   - Да,- тяжело проговорил Быков.  У него будто  все  мышцы
разом растворились в едкой кислоте отчаяния;  тело сделалось
неподъемно тяжелым,  и от веса этой бессмысленной, ни на что
не  способной  груды  сперло  дух.  Он опустился в ближайшее
кресло. Сгорбился так, что влажный, холодный воротник куртки
нагромоздился едва не на темя.- Ну пропадет же старик...
   - Пора мне  возвращаться,  сказал,-  негромко  проговорил
Гриша.
   - Вот даже как...- угрюмо пробормотал Быков.
   Он искоса, как нахохлившаяся птица, посмотрел вбок, нару-
жу.  На какой-то миг ему  показалось,  что  среди  промокших
насквозь людей, бредущих или бегущих - кто на что способен -
по залитой лужами,  исхлестанной дождем темной улице, он ви-
дит одного; самого маленького, самого жалкого, сгорбленного,
но не сломленного, совсем не сломленного; напротив, пошедше-
го  к  новой цели,  которую отыскал сам и на которую решился
сам. Бредущего из последних сил туда, где, как он верил, его
ждет дальний, очень дальний, неведомый и желанный дом. Чело-
век все может перетерпеть,  все преодолеть... все рассчитать
и свершить,  если он идет к такому дому. Если он думает, что
идет к такому дому.  Если ему кажется,  что он идет к такому
дому. Сила это или слабость?
   Или просто потребность? Разве можно спросить: потребность
дышать  -  это  сила  или слабость?  Просто если не дышать -
смерть. Смерть тела. А без дальней цели - смерть души.
   - Ну, тогда пора и мне возвращаться,- проговорил он и тя-
жело вздохнул.  Что я Жилину-то скажу,  мельком подумал  он.
Гриша нырнул обратно в кабину и положил руки на баранку.
   - Куртку снять не хочешь?  - заботливо спросил он.-  Мок-
рая,  как компресс ледяной...  не простудишься? Давай распну
ее на климатизаторе - пока едем, просохнет.
   Быков пренебрежительно  шевельнул ладонью.  Потом осведо-
мился:
   - Вы-то как там у себя?
   - Мы-то там у себя отлично,- ответил Гриша.- Только  зна-
ешь, я, пожалуй, прямо сегодня к вам зайду почайпить. А вер-
нусь уж поутру. Не против?
   Быков попытался улыбнуться онемевшими,  будто после ново-
каиновой блокады, губами.
   - Спасибо,- с трудом выговорил он.- Мама будет рада.
   - А ты?
   - И  я.  Только  вот очухаюсь маленько,- Быков запнулся.-
Гоби,  Голконда,  Марс, Амальтея, Уран... Понимаешь? И вот -
ушел.  Что  этот мир с людьми делает...  - посопел несколько
секунд.- Теперь если захочешь повидаться - прогибайся  перед
бездельниками, пар-разитами, выклянчивай визу.
   Гриша только фыркнул.  Нечасто отец позволял  себе  выра-
жаться столь эмоционально.  Похоже, подумал сын, его сегодня
вконец достали.
   Быков угрюмо помолчал.
   - Л-ладно,- сказал он решительно и чуть  встряхнул  голо-
вой.- Поехали. У меня завтра дел - выше крыши.
   - Конфет маме к чаю надо не забыть,- проговорил Гриша.
   - Это ты прав.
   Мягко фыркнул двигатель;  автобус тронулся, и в приоткры-
тое  боковое окно кабины потянуло холодным ветром,  нашпиго-
ванным острыми брызгами раздробленных на стекле капель.
   - Давай-ка, брат, поднимем стекла,- сказал Быков.- Дует.
   Гриша послушно коснулся одной из  кнопок;  беззвучно  вы-
ползшее из паза толстое стекло отсекло салон от непогоды.
   - Все горят,  а он танцует,  говорит:  закройте,  дует! -
пропел Гриша негромко и озорно. Быков даже не улыбнулся.
   - Домой...- тихо сказал он  и  откинулся  на  спинку  си-
денья.- Домой.
   Автобус вывернул на Московский проспект и сразу,  рывком,
набрал ход.
   А хозяин квартиры тоже  вернулся  к  себе.  Уселся  перед
компьютером - и,  задумавшись сам не понимая о чем,  минуты,
наверное,  четыре смотрел на пусто мерцающее окошко  "турбо-
паскаля" и не прикасался к клавиатуре.

                                   20-23 октября 1998.
                                   Санкт-Петербург